Rider's Digest (ekramarenko) wrote,
Rider's Digest
ekramarenko

Дмитрий Быков // "Огонек", № 24-26, 1993 год

Originally posted by grishka_eto_vse at Дмитрий Быков // "Огонек", № 24-26, 1993 год



ДОЧКИ-МАТЕРИ ИЛИ СФИНКС

Тургенев был очень умный. Самый большой мозг в истории человечества был именно у него (хотя самый маленький, говорят, у Байрона).

Тургеневу до 1861-го еще было что делать. Боролся против крепостничества, публиковал некролог о Гоголе, оказался сосланным в Спасское, чтил Грановского — пока не прошел земную жизнь до половины и, еще до крестьянской реформы, не почувствовал какой-то страшной пустоты. Тогда, принимая морские ванны (в ванне вообще хорошо думается, Агата Кристи так изобретала все свои сюжеты), он и стал сочинять «Отцов и детей».

* * *

Мы похожи на Тургенева. До окончательного краха коммунизма мы тоже были худо ли бедно обеспечены смыслом жизни: кому — вера в светлое будущее, кому — в человека. Но вот и нам не стало во что верить и против кого организованно бороться (недавний подарок путча — не в счет). А человеческая природа явила нам после Карабаха, Сумгаита, Тбилиси, Цхинвали, Баку и обыкновенного Нечерноземья такие образцы жестокости, бездны падения и моря лени, что оказалась в наших глазах скомпрометирована едва ли не насовсем.

И вот мы оказались в компании с тургеневским Базаровым куда более лишними людьми, чем Онегин, Печорин и Обломов, вместе взятые.

Одни из нас кинулись к Богу. Другие, критически мыслящие личности (к таким принадлежал и умный Тургенев), безоговорочно уверовать оказались не способны: боятся фанатизма, слишком диалектично мыслят и тому подобное. Ну, ничего не поделаешь: одному дано, другому не дано.

* * *

Тургеневу было сорок три — пик умственной активности мужчины, как говорят ученые. При этом роман его появился на страшном безрыбье. Скандал случился ужасный — главным образом из-за роскошной неоднозначности написанного. У нас всегда любили романы с тенденцией и пьесы с моралью. По сути дела, русские авторы не выразили четкого отношения к героям всего дважды: Горький — к Луке и Тургенев — к Базарову. Выскажи Тургенев свое отвращение — его облобызал бы Катков; выскажи восхищение — его облобызал бы Зайцев (и уже потянулся было с лобзаниями Писарев). Роман хоть и обессмертил автора, но сослужил ему весьма дурную службу, надолго произведя в идейные писатели. На самом деле Тургенев перешагнул этот «порог» лишь единожды, а все остальное время пытался писать то, что ему хотелось. Но в России так нельзя, поэтому с легкой руки Писарева с базаровским нигилизмом отождествился материализм, «реализм» и вообще все живое и прогрессивное. В итоге роман нами не прочитан — кроме тех, кому повезло на учителей. «Отцы и дети» пролистаны с отвращением, с неизбежным затверживанием цитаты «Природа не храм, а мастерская, и человек...» — дальше сами. В нашем сознании Базаров существует в роковой связке с первым русским йогом — гвоздеборцем Рахметовым, с которым они все никак не могут решить, кто из них типичен и к какому этапу в ленинской периодической таблице им следует себя отнести. Базаров, думается мне. смотрит на Рахметова с плохо скрываемой ненавистью, а на все предложения отвесить барским крестьянам от их доброжелателей поклон отвечает: «Пойдем лучше смотреть жука!»

Так и бредут — скованные одной цепью.

* * *

Роман, к юбилею которого пишутся эти заметки, вышел в свет 130 лет назад во второй книжке «Русского вестника» за 1862 год.

«Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда»…

Узнаете, читатель? Сначала — «Диктатура совести», а потом — говори! Говори дальше, дальше! «У нас нет рельсов! У нас нет рельсов!»

«А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что (...) так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в частных людях (привет вам, читатель, от Базарова! — Д. Б.), когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок (опять привет вам, читатель! — Д. Б.), потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке (...).

— ...и решились сами ни за что серьезно не приниматься.

— И решились ни за что не приниматься,— угрюмо повторил Базаров».

Нет, как хотите, а более точного портрета эпохи с точки зрения «роковой пустоты» вы не найдете ни в каком «Невозвращенце». Роман Тургенева и его герой явились в России тогда, когда тщетность всех усилий сделалась почти очевидна. И, можвт быть, не в одной только тщетности борьбы, не в одном социальном тупике дело. Раскольников взялся за топор, а Базаров — за ланцет по единственной причине: разразился общемировой кризис религиозного сознания.

«Бог умер»,— провозгласил в конце века Ницше, восхищавшийся, кстати, словечком тургеневского изобретения: «нигилизм». Что же делать нам после кошмаров XX века, о какой религиозной панацее говорить, зная о Майданеке и Освенциме, когда сама человеческая природа опоганена в наших глазах так безнадежно?!

А ведь именно эта природа — вовсе не политика правительства — удручает Базарова больше всего. Имея достаточно мужества, чтобы самого себя заставить препарировать, как лягушку, чтобы в себе самом замечать каждую подловатую мыслишку,— он беспощаден и к мужику, которого считает силой тупой и темной, и к Аркадию, и к Павлу Петровичу, которого хоть согласен уважать как противника, да и есть за что. Драма-то в том, что силы свои Базарову девать решительно некуда. Прогрессивная болтология — занятие бесплодное и пошлое; чистая наука — буднично, мелковато, порыва нет, не разгуляешься (опять-таки он еще не знает о Хиросиме и Чернобыле; но мы-то!). Просве-щение мужика и обожание мужика же — ну и будет мужик в белёной хате жить, а из меня лопух будет расти, толку-то?! А уж политика, которую Базарову так страстно навязывали, и вовсе представлялась ему занятием ситниковых и кукшиных, людей недалеких и чаще безнравственных.

Романа «Что делать?- Базаров еще не читал. Да и прочел бы — без удовольствия: подумаешь, будет ему каждый объяснять, что делать. Ступай-ка ты сам... в Пассаж.

* * *

Мы отличаемся от Базарова тем, что плюс ко всем скомпрометированным идеям и способам жизни у нас, очень все-таки поумневших, есть облажавшаяся революционность, та самая, о которой мечтал для Базарова Писарев: вот будет времечко, и найдется точка приложения базаровской мощи, и полетят клочки по закоулочкам, и каждый мужик понесет с базара «Материю и силу»... Времечко пришло. Ножичком полоснули. И оказались в такой пустоте, от которой у Базарова встали бы дыбом его знаменитые бакенбарды песочного цвету. Вопрос «Что делать?» скомпрометирован до основания и переродился в вопрос «Зачем?». «Кто виноват?» — уже никого не интересует. А вопрос «Куда себя девать?» по-прежнему стоит перед нами во всей своей воинственной простоте и наглядной неприглядности.

То-то Тургенев неоднократно заявлял о своем сходстве с Базаровым. Вот и мечутся они оба, да и мы с ними, в поисках глобального оправдания, глобального смысла жизни. Резание лягушек таким смыслом быть еще не может. Разум сух, не спасает. Любовь? — до чего доводит любовь, показал Павел Петрович: пропала жизнь, хоть и красиво, а напрасно. Наконец, Россия?..

Предсмертный бред Базарова: «Я нужен России.,. Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник...». Россия — сфинкс, в ужасе заметил Блок. Фенечка, сонная и пухлая русская женщина, Павлу Петровичу напоминала княгиню Р., его давнюю любовь, женщину-Сфинкса. Э, нет, Павел Петрович, здесь Сфинкс почище княгини Р. Народ!.. Мужики любят Базарова, и он же для них — шут гороховый. Ну, и чего хочет от нас этот Сфинкс, эта свинка, как скаламбурил Пьецух, эта огромная, темная, густая масса? Дай ответ! — не дает ответа. Мы ли нужны? Разрезанные лягушки? Палка?.. Сегодня наш Сфинкс делает одно, завтра наша страна хочет другого, послезавтра третьего... а виноват Базаров!..

***

Мы впервые за всю нашу историю оказались в таком тупике, что вопрос о смысле жизни встал перед нами во весь рост. Смысл жизни оказался не в труде на благо общества, не в борьбе и не в свободе — равенстве — братстве. Трагедия Базарова в том и была, что он «принсипов» не признавал. Земля из-под ног уходит. Вот и у нас на месте всех абсолютов, бывших и не бывших — пустота. Скомпрометирована сама идея Абсолютной Цельности, во имя которой можно жертвовать всем и собою — первым. А в этом разреженном, ледяном воздухе мы дышать не готовы: больно уж смахивает на безвоз-душное пространство. Как тут жить-то, без «принсипов»? По теории «малых дел»? Принося посильную «маленькую пользу»? Так ведь — кому, зачем? Жить для людей, но как для них жить, ежели они — такие?! Базарова-то просто дураки окружали, а мы заглянули: ЭТОМУ человечеству служить? Увольте, господа!

И ежели теперь не верить в жизнь вечную и в загробное существование, ежели мыслить в прежних, атеистических терминах,— вопрос о смысле жизни оказывается неразрешимым, а не разрешив его, мы, как платоновский Вощев, ни на что не способны, и все у нас из рук валится. Такая страна.

Все-то время советская литература избегала вопроса «Зачем?». Он считался уделом праздных, а трудяге не до него. Если труд отуплял, отвлекая от рокового «Зачем?» — это ему, труду, ставилось в заслугу, а ежели молодежь этот вопрос все ж таки задавала — ей ставили в пример тех, кто вкалывал на заводе до полного беспамятства. Вопрос «Как?» — более прикладной — решался подчас очень хорошо. Вопрос о мере допустимой жестокости («Жестокость»). Вопрос о цели и средствах («Разгром»). Один Трифонов, пожалуй, пытался, оставаясь атеистом, в экзистенциальном своем отчаянии ответить: почему? зачем? И отвечал: ради Времени и Места. Но тогда хоть Место-то наше не было так опоганено, и было нам что любить... Смысл жизни, может статься, в творчестве — да ведь оно немногим дается... А хочется — Вечности. Хочется бессмертия-то, а? Хочется, на худой конец, Другой Жизни, а ее нет и не будет — или начнется она как раз с осознания, что она — не такая уж и Другая...

Выход, который нашел Тургенев для своего героя, напоминает исход: смерть от заражения. Это нам не подходит. Мы еще подумаем... И тем не менее Тургенев-то ответил.

***

Писарев, а за ним и все остальные дружно проигнорировали финал романа — тот, где сама природа словно говорит «о вечном примирении и жизни бесконечной»... Это не просто вставная фиоритура; это главная мысль романа — мысль о вслушивании, созерца-нии, ЧУВСТВОВАНИИ этого мира как смысла любого существования. Мы никогда не сойдемся в доктринах. Мы все сойдемся в музыке. В прекрасной, безыдейной, для всех общей музыке. Наше дело — слушать музыку времени, делая свое существование не столько социально полезным, сколько эстетически прекрасным.

***

Запах цветущей липы невыразим и потому почти невыносим. Но что есть на свете бесспорного, кроме запаха цветущей липы?

Как-то предпочтительнее прожить так, чтобы не было мучительно больно. Нет, не за бесцельно прожитые годы - цели-то, как оказалось, и быть не должно. Но за некрасиво прожитые. Масла не было - это ладно, это замнем. Но ведь и красоты никакой не было, ничегошеньки вокруг себя не видали нельзя же в самом деле, молиться на биржу и обожествлять МММ. Ну, нет у них проблем - так ведь это их проблема!..

Некрасиво, бледно жили, ничем не озаренные, - вспомнить будет нечего, кроме того, как однажды в очереди колбаса закончилась прямо на нас.

«Слушать музыку» без конца призывал Блок, не делая исключения даже для музыки революции. Ловить дух пейзажа, места, времени; всматриваться в лица близких; слушать нездешние голоса, что бы нам ни позволяло их услышать — Блаватская или Магомет. Боже упаси нас от любого фанатизма. Но жить надо красиво. Надо красиво влюбляться, музыкально сбегать с уроков, живописно страдать от любви. Надо делать свою жизнь явлением природы или уж фактом искусства по крайней мере. Слушать музыку, любоваться закатами, есть яблоки. И улавливать во всем происходящем не политический — пес с ним со всем! — а музыкальный смысл. Воздух. Веяние. Превратить себя в эолову арфу, отзываясь не на перемены в составе правительства, а в воздухе времени. Одним словом, как формулирует веселый Воннегут,— «Быть глазами, ушами и совестью Создателя Вселенной, дурак ты этакий!»

***

Соблюдение нескольких элементарных нравственных законов, нарушение которых, в общем, карается еще при жизни,— это не столько смысл, сколько способ. Смысл же — музыка, и другого нет. Слушать мир и красиво использовать отпущенное тебе время, отдаваясь жизни со всею страстью, с какой отдается опытная женщина,— вот и все, что требуется для счастья, ибо фиг ли толку от всего остального?! Тогда-то и станет ясно, что важен не результат, а процесс. И даже осознавая бесплодность своих усилий, надо делать что-то, потому что в противном случав лопух будет расти из нас еще при жизни. И так уже расслабились довольно...

***

«Отцы и дети» — автобиографический богоискательский роман — книга о нас и о нашем времени. Ибо эпохи в России словно играют в «дочки-матери», меняясь местами. Сегодня правы отцы, завтра — дети, послезавтра — опять отцы... Есть, однако, истина, еще никогда и никем не скомпрометированная: эстетическое отношение к жизни. Ведь и нравственность— в высоком смысле — эстетична! Неэстетично проливать кровь, лежать в навозе, расчесывать свои гнойные язвы так, чтобы брызгало на окружающих... Что ни век, то век железный, что ни конец века, то ржавый. Просто жить мы не умеем по-прежнему. Страна лишних людей верна себе.

А минет еще 130 лет — и посмеется очередной обманутый сын над промотавшимся отцом, наш внук — над нашим сыном. И пойдет вместе с Базаровым по кругу, и дай Бог ему рано или поздно услышать музыку. Если, конечно, не подсунут ему компьютерный топор очередные спасители человечества...

***

«С каким спокойным самодовольствием мы отхлестали, например, Тургенева за то, что он осмелился не успокоиться с нами и не удовлетвориться нашими величавыми личностями и отказался принять их за свой идеал, а искал чего-то получше, чем мы. Лучше, чем мы, Господи помилуй! Да что же нас краше и безошибочнее в подсолнечной? Ну, и досталось же ему за Базарова, беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм. Даже отхлестали мы его и за Кукшину, за эту прогрессивную вошь, которую вычесал Тургенев из русской действительности нам на показ, да еще прибавили — что он идет против эмансипации женщины».

Ф. М. Достоевский. «Зимние заметки о летних впечатлениях».

***

Жаль, что не «Отцы и дети» глубоко перепахали Ленина!..
.
Subscribe

  • (no subject)

    https://www.facebook.com/natasya.nagorna/posts/4500181416668875 хочу написати про наших загиблих в оос за ці вихідні до цього сумного переліку…

  • (no subject)

    93-тя ОМБр Холодний Яр 2 год · Сьогодні у 93 бригаді Холодний Яр – непоправна втрата. Через обстріли російських окупаційних військ загинув…

  • (no subject)

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments