Rider's Digest (ekramarenko) wrote,
Rider's Digest
ekramarenko

Читаю зараз А.Я. Бруштейн "Дорога уходит вдаль", дія відбуваєцця наприкінці 19 століття. День читаю, день пропущу - таке. Але ж треба було так співпасти - вчора читала ось це:


На одной из больших перемен, когда мы завтракаем, сидя на излюбленной
нами скамье около приготовительного класса, я вдруг замечаю в газете, в
которую завернут завтрак Мели Норейко, печатные строки:
"...когда крестьянская девочка, Марфа Головизнина, бежала по лесу, она
увидела лежащий поперек лесной тропы прикрытый азямом труп неизвестного
мужчины. Труп был без головы, от которой уцелел только грязный клок волос...
У трупа не оказалось ни сердца, ни легких - они были кем-то вынуты. На трупе
были следы уколов. Обвинение утверждает, что убитый человек был мучительно
обескровлен еще живым..."
Дальше прочитать я не могу: Меля держит бутерброд пальцами и закрывает
продолжение своим мизинцем. Страшно заинтересованная этой мрачной историей с
трупом без головы (я как раз перед тем прочитала "Всадника без головы" Майн
Рида), я схватываю Мелю за руку:
- Убери пальцы с газеты!
- Что, что? - пугается Меля. - Какие пальцы? С какой газеты?
Я сама отвожу ее пальцы, чтобы прочитать продолжение. Но, как
говорится, "увы!" - газета тут и обрывается: никакого продолжения нет.
Я бесцеремонно заглядываю в другой Мелин пакет с едой, тоже завернутый
в газету.
- Что ты делаешь, близковатая (сумасшедшая)? - сердится Меля. - Что ты
меня пугаешь во время еды? Это вредно, я могу заболеть...
Но я не слушаю. Я нашла второй кусок газеты. Рассматриваю его. Нахожу
следующие слова - они как будто продолжают прежде прочитанное о находке на
лесной тропе:
"...Я был на этой тропе. Трудно себе представить место более угрюмое и
мрачное. Кое-где проступают лужи, черные, как деготь, местами ржавые, как
кровь..."
Дальше опять оборвано.
- Больше газеты у тебя нет? - спрашиваю я у Мели.
- Взбесилась! Честное слово, она взбесилась! - всплескивает руками
Меля. - На что тебе газета?
Но Лида, Варя, Маня, Катя, которым я дала прочитать найденные мною у
Мели два клочка бумаги, так же взволнованы, как я.
- Надо в мусорном ящике посмотреть! - вдруг вспоминает Варя.
И мы все начинаем с остервенением рыться в мусорном ящике, как собаки в
помойной яме. Но тут раздается звонок - конец большой перемены. И как раз
перед звонком я успеваю выхватить из множества грязных бумажек, в сальных
пятнах, кусок газетного текста, напечатанный таким же шрифтом, как куски,
найденные прежде. Это опять только обрывок! И многих слов в нем не хватает -
оторваны или запачканы.
"...Я посетил село Мултан. Я был на мрачной тропе, где нашли
обезглавленный труп нищего Матюнина... Я еще весь охвачен впечатлениями
ужасной, таинственной, неразъяснимой драмы... И мне хочется крикнуть: нет,
этого не было! Судом два раза осуждены невинные... в нашем отечестве не
совершают уже человеческие жертвоприношения!.."
Мы стоим, словно окаменели. Мы повалили мусорный ящик, из него выпало
много бумаги, объедков.
Но мы не идем в класс - мы не можем!
Первыми опоминаются Лида и Маня. Они торопливо запихивают в мусорный
ящик все его содержимое; мы помогаем, ставим ящик в угол и бежим в класс.
Хорошо, что последний урок - рукоделие. Думать о чем-нибудь, слушать
объяснения учителей, отвечать им на вопросы мы бы, конечно, не могли. Меня
минутами вдруг бьет дрожь... Когда я смотрю на подруг, особенно на Лиду и
Маню, я вижу, что они чувствуют то же, что и я.
После уроков мы молча одеваемся и так же молча выходим на улицу.
- Вот что, - говорит Лида, - это все надо узнать точно.
- Конечно! - отзывается Варя. - Иначе даже и не заснешь ночью!
Лида продолжает, словно говорит сама с собой:
- Что мы узнали из этих засаленных газетных клочков? Что в каком-то
селе Мултан - где это? В Австралии? - нашли в лесу труп без головы, без
сердца и легких... что кого-то обвинили в том, будто этого человека
мучили... обескровили его... Будто это было какое-то человеческое
жертвоприношение... За это два раза осудили невинных... А кто виноват на
самом деле, кто это сделал, никто не знает!
Я смотрю на Лиду просто с восхищением. Как быстро она схватила смысл
того, что прочитала в газетных обрывках, как толково она свела все это в
одно! Нет, удивительно она умная, Лида!
- Надо сделать так, - предлагает Лида, - я спрошу у моего папы. Ты,
Маня, - у твоего, Шура - у Якова Ефимовича... Еще и газеты посмотрим...
Неужели же мы не узнаем всей правды?
- Я еще спрошу у моего дяди Мирона, - предлагаю я. - Он, наверно,
знает...
Варя говорит с огорчением:
- А моя бабушка газет почти не читает... Да я и не хочу ее пугать - она
ведь у меня старенькая...
- Конечно, не рассказывай бабушке!
Мы подходим к перекрестку, где нам всем расходиться в разные стороны.
Я иду домой и думаю:
"А кто же писал эту статью, вон ту, которой клочки нам попались? "Я был
там... я еще весь охвачен тяжелыми впечатлениями... И мне хочется крикнуть:
не было этого! Суд осудил невинных!.." Кто этот человек? Узнать бы это!.."
Дома я застаю и папу, и дядю Мирона, и дедушку. Мирон и дедушка сегодня
у нас обедают.
Я вхожу в комнату и сразу, не здороваясь, спрашиваю:
- Папа! Что такое "село Мултан" и что там случилось?
Никто не удивляется моему вопросу. У меня почему-то даже мелькает
уверенность, что именно об этом они сейчас разговаривали перед моим
приходом. Но все молчат, переглядываясь.
- Что такое "Мултан"? Что там случилось? - повторяю я. - Ну, папа же!..
Папа смотрит на дядю Мирона.
- Мирон лучше может рассказать тебе... Он - юрист.
Мирон, как всегда, начинает ворчать:
- Ну конечно! Это несносный ребенок! Все ей надо знать, до всего ей
дело есть... И при чем тут то, что я - юрист? Что ты хочешь? - говорит он
сердито. - Чтоб я прочитал ей лекцию по философии права, да?
- Мне не надо никакой фаласофии! - возражаю я с железной уверенностью,
что это слово произносится именно так, как его выговариваю я. - Я хочу
знать, что такое "Мултан", кого там убили, кого судят, за что судят? А
больше мне ничего не надо! Никакой фаласофии!
В конце концов Мирон объясняет мне.
- Село Мултан - в глухом краю Вятской губернии. Там, вперемешку с
русским населением, живет народ вотяки [ныне в Советской стране они
называются удмуртами]. Народ немногочисленный (их всего 400 тысяч),
малокультурный, но мирный и трудолюбивый. С русским населением вотяки живут
дружно. И русские и вотяки живут тут крестьянской жизнью: обрабатывают
землю, разводят скот, пчел, ловят рыбу, курят смолу, промышляют охотой.
Три с половиной года тому назад около села Мултан нашли в лесу труп
нищего вотяка, Конона Матюнина - вот так, как было напечатано в обрывках
газеты: без головы, без сердца и легких, с уколами на теле. Врач,
осматривавший труп, признал, что никакого прижизненного мучительства тут не
было: уколы сделаны после смерти, тогда же вынуты сердце и легкие, голова
тоже отрублена у мертвого, а не у живого человека. И не обескровлен он.
И все-таки местные полицейские и судебные власти решили, что тут
совершено человеческое жертвоприношение вотяцкому божеству (хотя вотяки -
христиане, православные)! Было арестовано несколько вотяков. Следствие
велось два с половиной года! Велось, как Мирон говорит, непростительно
небрежно. Суд был безобразный: обвиняемым не позволили даже вызвать своих
свидетелей, которые их знают, которые могли бы показать на суде, что они не
виноваты. Наконец, на суде обвиняемые показали, что на допросах их пытали и
истязали, добиваясь от них, чтоб они признались в убийстве. Так же пытали и
истязали свидетелей, вынуждая у них лживые показания. На суд был вызван
"ученый энтограф", якобы знаток быта вотяков; он нес несусветную чепуху и
утверждал па основании народных сказок, - сказки-то ведь слагались много
веков назад, да еще он привел-то сказки не вотяков, а черемисов! - будто бы
у вотяков есть, существует обычай человеческих жертвоприношений. В конце
концов обвиняемых признали виновными и приговорили к каторжным работам. Тем
самым обвинили в людоедстве не только семь осужденных вотяков, но и весь
вотяцкий народ: раз эти семь человек принесли своему божеству человеческую
жертву, значит, у вотяцкого народа вообще есть, существует такой страшный
людоедский обычай.
Все это нам рассказывает дядя Мирон, и надо отдать ему справедливость:
хорошо рассказывает, очень понятно. Но мне этого мало.
- Значит, так это и будет? - спрашиваю я. - Их, несчастных, обвинили -
и никто за них не вступится?
- Видишь, Мирон, - говорит папа, привлекая меня к себе. - От такого
прокурора, как этот несносный ребенок, ты так скоро не отделаешься!..
Успокойся, прокурор, - обращается папа ко мне, - нашлись люди, заступились
за этих вотяков, добились того, чтобы дело было разобрано во второй раз...
- И их оправдали? - радуюсь я.
Взрослые снова переглядываются, словно советуясь, говорить мне все или
не говорить. Потом папа отводит глаза в сторону и бросает коротко, словно
неохотно:
- Нет. Не оправдали. Опять осудили.
- И - конец? - спрашиваю я сдавленным голосом.
- Нет! - отвечает дядя Мирон. - Сейчас добились нового пересмотра дела.
В третий раз! Он начнется на будущей неделе.
- Ох! - вырывается у меня с таким облегчением, словно с меня скатилось
придавившее меня к земле бревно. - Ох, как хорошо!..
Мама из столовой зовет нас обедать. Папа и Мирон идут туда, а дедушка
задерживается со мной в кабинете.
- А ты дурочка! - говорит он мне с упреком. - Бросаешься, как
сумасшедшая кошка: "Где? Кто? Что? Кого?" Ты бы дедушку своего спросила -
дедушка читает каждый день не меньше трех газет, - он все-о-о знает, он бы
тебе давно все рассказал!
Вечером, когда я уже лежу в кровати, папа подсаживается ко мне, чтобы
поцеловать меня на ночь.
- Папа! - вспоминаю я. - А кто же это заступился за вотяков? Кто
добился пересмотра дела?
Папа секунду молчит. Потом отвечает:
- Писатель Короленко. Владимир Галактионович. Человек вроде нашего
Павла Григорьевича.
- Революционер? - спрашиваю я шепотом.
- Как видно, да. Сидел в тюрьме, был сослан куда-то, куда ворон костей
не заносил. И писатель замечательный! Написал удивительную повесть - "Слепой
музыкант"...
- "Слепой музыкант"? - радуюсь я. - Я это читала! Это чудно!
- Вот этот самый Владимир Галактионович Короленко услыхал про мултанцев
еще после того, как их судили в первый раз. Многие знали об этом, многие
возмущались, - страшное ведь дело! Но никто во всей России не откликнулся на
него так, как Короленко. Он жил тогда в Нижнем Новгороде - бросил все, все
дела и работы, и занялся только этими вотяками. Объехал и обошел всю эту
глухую часть Вятской губернии, опросил жителей, познакомился со всеми
хорошими людьми, - они тоже возмущались мултанским делом, жалели несчастных
вотяков... Во второй раз дело слушалось в городе Елабуге, и Короленко поехал
туда. Он и его друзья - двое журналистов из Нижнего Новгорода - прямо подвиг
совершили. Стенографисток на этом суде не было: местные власти не хотели,
чтоб все безобразие этого суда попало в печать, а ведь стенографический
отчет - это такой документ, в котором не пропадет ни одно слово! Власти
хотели, чтоб все было записано бегло, расплывчато, чтоб можно было потом все
переиначить и в конце концов замести следы своего подлого поведения в деле
мултанцев...
Папа, забывшись, рассказывает мне о мултанском деле и о Короленко
громко, во весь голос. За стеной раздается сонный плач Сенечки: папа
разбудил его.
Мама входит к нам и с укором, даже сердито, говорит папе:
- Яков, перестань кричать, как студент! Что ты ее будоражишь ночью,
когда ей давно спать пора! Она и так ходит сегодня весь день сама не своя, а
ты еще подливаешь масла в огонь. И Сенечку разбудил... Сию минуту скажи
девочке "спокойной ночи", - и пусть спит.
Папа виновато говорит мне, разводя руками:
- Ну, братец ты мой... Значит, спокойной ночи - и все!
Первый раз в жизни я так сержусь на маму!
- Хорошо, - говорю я (как мне кажется, "с достоинством", а на самом
деле сердитым, кислым голосом). - Хорошо... Только я не усну ни на
полминуточки, если папа не доскажет мне, что сделали на суде Короленко и его
друзья, журналисты!
Мама безнадежно машет рукой и выходит из комнаты. А папа, присев около
меня, досказывает тихо то, о чем я прошу.
- Короленко и журналисты записали от слова до слова весь судебный
процесс - весь, понимаешь? Они писали с утра до ночи три дня, на пальцах у
них сделались кровоподтеки и мозоли от карандаша, но они записали все! И
спрятать это теперь уже невозможно. Вот что сделали писатель Короленко и его
друзья журналисты! Ясно тебе теперь? Так спи!
- Папочка, миленький! - умоляю я. - Одно словечко, одно! А кто всю эту
подлость сделал? Кто убил нищего и взвел напраслину на вотяков, кто два раза
осудил их?
Папа молчит, словно размышляет.
- Папа, честное, благородное слово, никому не скажу! Только одно слово:
это сделало правительство?
Папа тихонько трогает мою косу, заплетенную на ночь.
- Ого! - говорит он. - Коса-то, коса, - и вправду коса! До половины
лопаток доходит... - И, целуя меня, папа говорит шепотом мне в самое ухо: -
Да, правительство. Царское правительство... Спокойной ночи!
И уже в дверях, обернувшись ко мне:
- А Мирон-то ведь прав! Ты удивительно несносный ребенок...
Назавтра Лида Карцева говорит мне как бы вскользь:
- У нас сегодня третий урок - закон божий. Ты свободна, - я тебе дам
прочитать одну вещь... Тебе и Мане Фейгель. В гимнастическом зале
прочитаете... Я взяла это у моего папы...
Два первых урока я сижу как во сне. С одной стороны, я прислушиваюсь к
тому, как отвечают наши отстающие, с которыми мы занимаемся. С другой
стороны, - скорее бы прошли эти два урока и Лида дала нам с Маней то, что
обещала! Перед уроком закона божия мы бежим в "Пингвин", где Лида дает нам
брошюру. Я быстро прячу ее под нагрудник школьного фартука.
- Только - смотрите! - говорит нам Лида многозначительно. - Помните!
Во все время урока закона божия мы с Маней в гимнастическом зале
торопливо читаем брошюру, которую нам дала Лида. Все остальные "инославные"
- в особенности милая Зина Кричинская - не спускают глаз с двери, чтобы
подать нам сигнал тревоги, если в зал войдет кто-нибудь из синявок.
Брошюра озаглавлена так:
"Дело мултанских вотяков, обвиняемых в принесении человеческой жертвы
языческим богам. (Составлено А. Н. Барановым, В. Г. Короленко и В. И.
Суходоевым под редакцией и с примечаниями В. Г. Короленко)".
Мы с Маней читаем с жадностью, быстро, буквально давясь, чтобы успеть
прочитать брошюру. Многое из того, что в ней напечатано, мы уже знали
раньше. Очень многое мы узнаем впервые. Мы читаем, потрясенные, и, когда
почему-либо наши пальцы встречаются, каждая из нас на секунду удивляется
тому, какие ледяные пальцы у другой.
Больше всего потрясает нас описание того, как в городе Елабуге, при
втором рассмотрении дела мултанцев, суд во второй раз вынес им обвинительный
приговор.
"...Несколько секунд, - пишет В. Г. Короленко, - в зале царствовала
гробовая тишина, точно сейчас сообщили собравшимся, что кто-то внезапно
умер... Семь обвиненных вотяков стояли за решеткой, как будто еще не понимая
вполне того, что сейчас с ними случилось...
Я сидел рядом с подсудимыми. Мне было тяжело смотреть на них, и вместе
с тем я не мог смотреть в другую сторону. Прямо на меня глядел Василий
Кузнецов, молодой еще человек, с черными выразительными глазами, с тонкими и
довольно интеллигентными чертами лица... В его лице я прочитал выражение как
будто вопроса и смертной тоски. Мне кажется, такое выражение должно быть у
человека, попавшего под поезд, еще живого, но чувствующего себя уже мертвым.
Вероятно, он заметил в моих глазах выражение сочувствия, и его побледневшие
губы зашевелились... Он закрыл лицо руками.
- Дети, дети! - вскрикнул он, и глухое рыдание прорвалось внезапно
из-за этих бледных рук, закрывших еще более бледное лицо...
...В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял
80-летний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой,
седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер,
голова тряслась и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то
речью.
- Православной! - говорил он. - Бога ради, ради Криста... Коди кабак,
коди кабак, сделай милость.
- Тронулся старик, - сказал кто-то с сожалением.
- Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто ее убивал, может,
скажут. Криста ради... кабак коди, слушай...
- Уведите их в коридор, - распорядился кто-то из судейских.
Обвиняемых вывели из зала..."
Мы прочитали. Мы с Маней смотрим друг на друга невидящими глазами.
Словно мы побывали в зале елабужского суда, сами видели деда Акмара, сами
слышали его наивную и трогательную мольбу, чтобы православные люди шли в
кабак и прислушивались там к тому, что "калякает" (говорит) народ...
"Кто ее убивал?" То есть кто убил его, нищего Конона Матюнина, в чем
обвиняют их, семерых вотяков...
Но мы с Маней не плачем. То, что мы прочитали, нанесло нам такой удар,
после которого можно только, крепко стиснув зубы, сжимать кулаки,
ненавидеть, но не плакать!
- Вчера приехал мой брат. Студент... - шепчет мне Маня. - Он привез
список с письма, которое Короленко написал кому-то из своих друзей после
второго суда над вотяками. Это в Петербурге читают все и передают друг другу
из рук в руки. Возьми - и читай быстро. Скоро звонок...
И я читаю переписанное Маниной рукой письмо В. Г. Короленко:
"...Здесь приносилось настоящее жертвоприношение невинных людей -
шайкой полицейских разбойников под предводительством прокурора и с
благословения Сарапульского окружного суда. Следствие совершенно
фальсифицировано, над подсудимыми и свидетелями совершались пытки. И
все-таки вотяки осуждены вторично, и, вероятно, последует и третье
осуждение, если не удастся добиться расследования действий полиции и
разоблачить подложность следственного материала. Я поклялся на свой счет
чем-то вроде аннибаловой клятвы и теперь ничем не могу заниматься и ни о чем
больше думать. Теперь для меня есть семь человек, невинно убиваемых на
глазах у всей России, и я до сих пор слышу их стоны после приговора..."
- Маня... - говорю я шепотом, губы мои не слушаются, они дрожат. - А
брат не говорил тебе, почему правительство делает это? Зачем?
Маня отвечает так тихо, что я слышу ее только сердцем, взволнованным и
потрясенным сердцем:
- Брат говорит: правительство понимает, что все недовольны им. Оно
боится, как бы недовольные не сдружились, не сговорились между собой, -
тогда бы они стали сильные и сбросили это правительство! И оно науськивает
всех друг против друга, одни народы против других. Вот русский народ -
добрый народ, великодушный, и его натравливают на малые народы - в России
очень много малых народов, - ему рассказывают о них всякие подлые басни и
байки, чтобы он их ненавидел. "Вот, - говорят ему, - видишь, рядом с тобой
живут вотяки? Ты с ними дружишь, ты их не трогаешь, а они - твои враги! Они
убивают людей и приносят их в жертву своим богам..."

Так і напрошується паралель з тією історією про розіп'ятого хлопчика. Але! то ще не все. Вже не про хлопчика, але теж до сьогоднішніх подій: Именно так - "званый вечер" - назвал это увеселение околоточный пристав
в полицейском участке, куда дедушка отправился получать разрешение на
устройство в нашей квартире приема гостей. Это недавно ввели правило: если
число приглашенных превышает десять человек, надо иметь специальное
разрешение от полиции. Иначе могут быть неприятности: явится полиция,
прервет всякое веселье, "перепишет" всех присутствующих, то есть составит
протокол с подробным списком гостей - с именами-отчествами, фамилиями,
адресами, - и в заключение предложит всем участникам "незаконного сборища"
разойтись по домам.
За разрешением на прием гостей отправили в полицию нашего грозного
дедушку. Перед тем его десятки раз молили, чтобы он не спорил с приставом,
не читал ему наставлений и, в особенности, не учил его "быть человеком", и
так далее, и тому подобное. Дедушка даже обиделся:
- Что это вы, скажите на милость, вгрызлись в меня, как свиньи в навоз?
Что я, по-вашему, идиот? Зачем я буду учить пристава, чтобы он был
человеком, когда он все равно кругом свинья, и тут уже ничем не поможешь!
В общем, как потом рассказывал дедушка, все прошло вполне благополучно.
- Званый вечер у вас? - спросил пристав очень милостиво. - А по какому
случаю?
- Внучка в старший класс перешла! С наградой! - ответил дедушка не без
гордости.
- А сколько гостей будет?
- Да так... - неопределенно промямлил дедушка и повертел пальцами
(этого вопроса он не предвидел). - Человек тридцать.
Может, и больше... Родни у нас много. Ну и знакомые тоже...
- С детям придут?
- С детям, с детям, а как же! Внучкин праздник!
И пристав наложил резолюцию: разрешить 17 мая вечером семейное сборище
в доме врача Я. Е. Яновского.
Tags: читане
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments